О «плановости» советской экономики. Начало разговора

 

Этим постом я открываю серию комментариев и заметок, посвященных вопросу о «плановости» экономики СССР. На эту тему сломано немало копий, причем дискуссия порой приобретает довольно эмоциональный характер. Нередко люди яростно спорят по поводу разных вещей, которые называют одними и теми же терминами. Я хочу хотя бы для себя навести некоторый порядок в этом хаосе мнений и аргументов.

Но начну с цитаты из довольно старого текста – предисловия к книге Value and Plan (Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1960), составленной из переработанных докладов на конференции, состоявшейся в 1958 году. Составитель и автор предисловия – Грегори Гроссман (читатели этого блога наверняка помнят, что его упоминал Виталий Найшуль на семинаре 1993 года как раз в контексте дискуссии о том, насколько «плановой» была советская экономика).

Гроссман пишет (p.3):

 

Советская экономика (или шире – экономика советского типа) является социалистической в том смысле, что право собственности почти на все средства производства и запасы принадлежит государству или (в меньшей степени) кооперативным организациям. Однако, как мы имели достаточно возможностей убедиться в последние два десятилетия, сам по себе тип собственности не диктует организационную структуру экономики и не предопределяет ее функциональную эффективность. Экономика советского типа является плановой. Но само по себе это утверждение мало что нам говорит, кроме того, что в большей или меньшей степени ее развитие каким-то образом направляется на достижение некоторых явных и осознанно поставленных целей. Но то же самое верно практически для любой современной экономики, хотя в случае с Советским Союзом соответствующие цели провозглашаются более явно и формулируются более четко, чем в других странах в мирное время. Как и в прочих странах современного мира, в экономике советского типа личные доходы начисляютcя главным образом в денежной форме, а потребительские товары и рабочие места, как правило, распределяются посредством реального выбора, осуществляемого домохозяйствами на соответствующих рынках (хотя, конечно, в этом распределении доходы от собственности в денежной или натуральной форме играют в «социалистических» странах сравнительно меньшую роль). Несмотря на всю значимость таких аспектов, как «социализм» и «планирование», с функциональной точки зрения они не более важны, чем тот факт, что в экономике советского типа производство и инвестиции регулируются в основном не рыночным механизмом, а приказами (директивами, целевыми показателями), исходящими из центра. Более того, почти все «планирование» является подготовительным этапом к отданию команд, и бóльшая его часть, особенно так называемое текущее планирование, требуется не столько для того, чтобы придать развитию экономики то или иное направление, сколько для обеспечения определенной согласованности между директивами. Можно сказать, что экономики советского типа являются «командными», а не рыночными, и в этом отношении они радикально отличаются как от социалистической Югославии, так и от капиталистической Швейцарии.

Разумеется, это различие не является абсолютным. В современных рыночных экономиках есть значительные сферы, в которых преобладает командный принцип – например, производство делящихся материалов или образовательные услуги в США. И в экономиках советского типа есть сферы, где производство осуществляется ради получения прибыли и реагирует на рыночные стимулы, как это происходить в той или иной степени в сельском хозяйстве и в некоторых менее значимых секторах.

 

Итак, Гроссман уже в этой довольно старой статье (1960 год – это время хрущевских совнархозов) проводит различие между собственностью и полномочиями собственника ресурсов по их аллокации (распределению между направлениями использования), с одной стороны, и организацией экономической деятельности, с другой. В более поздней статье “Notes for a theory of the Command Economy” (1963) – мы еще неоднократно будем здесь к ней возвращаться – он вводит еще одно важное различение, касающееся способа «балансирования», или увязывания, количества произведенной продукции каждого вида с ее количеством, поставляемым на каждое предприятие следующей стадии производства. Ценовому механизму он противопоставляет «балансовый», доминировавший в советской экономике. Последний тоже можно считать характерным признаком «плановости», отличным от первых двух признаков (т.е. собственности/аллокации и командности/директивности).

Все это наводит на мысль, что в дискуссиях о «плановости» или «не плановости» советской экономики разногласия зачастую объясняются смешением понятий: разные авторы понимают под «плановой экономикой» разные вещи. Одни, например, говорят, что поскольку основные решения об аллокации большей части производственных ресурсов принимались реальными собственниками советской производственной системы (т.е. Политбюро ЦК КПСС), экономика была «плановой». Другие возражают: раз фактически система не работала как строгая командная иерархия, а включала большой элемент согласований и/или торга между субъектами разных уровней в ходе как выработки планов, так и их исполнения, то советская экономика была не «плановой», а «экономикой согласований» или «административным рынком». (Я специально несколько упрощаю аргументацию и риторику сторон – более детально будем разбираться позже.)

В свете рассуждения Гроссмана легко заметить, что эти две стороны дискуссии говорят о разных вещах. Приведенный аргумент в пользу «плановости» апеллирует к фактическому контролю над производственными ресурсами, или средствами производства, а второй – к структуре и функционированию экономической организации.

Кстати, это различие нередко видно и в рассуждениях людей, никоим образом не подвергающих сомнению то, что советская экономика была «плановой». Например, академик Яременко считал, что можно было спасти советскую экономику путем планового маневра ресурсами – изъятия их из военных отраслей и перераспределения в пользу производства гражданской продукции. В то же время он признавал, что на практике это было трудно реализовать, так как централизованная система управления деградировала, и ведомственные интересы часто получали преимущество перед решениями и приоритетами центральной власти (я приводил краткое изложение С.А. Белановским этой коллизии – см. здесь). В терминах Гроссмана можно эту мысль выразить так: позднесоветская экономика оставалась социалистической, или плановой, но постепенно переставала быть командной.

По моему мнению, сложившемуся к сегодняшнему дню, при обсуждении «плановости» следует разделять как минимум три вышеупомянутых концепции:

- фактический контроль над производственными ресурсами (который часто называют «собственностью» или «фактической собственностью», что, на мой взгляд, не является адекватным описанием реальности – подробнее см. здесь);

- систему экономической организации и управления (“chain of command”), степень автономности ее частей;

- способ обеспечения согласованности производственных планов («балансировки»).

Возможно, дальнейшие исследования покажут, что этот список не полон. Как бы то ни было, лучше всего для каждой из этих концепций придумать свой термин (отчасти это уже сделал Гроссман) чтобы не путать их друг с другом и не спорить о словах.

Но и это еще не все.

Насколько я мог заметить, в термине «плановая экономика» произошло смешение двух подходов, различающихся еще по одному «измерению» – а именно нормативного и описательного представления о «плановой экономике».

Всем, кто изучал политэкономию социализма и другие марксистские дисциплины в советском вузе, хорошо знаком характерный для них интеллектуальный привкус, который часто называют не очень удачным словом «схоластичность». То, что сообщалось в этих курсах о социалистической экономике, мало соответствовало тому, что можно было наблюдать своими глазами, а зачастую даже тому, о чем писали газеты.

Как мне теперь это видится, идея «плановой экономики» в советском политэкономическом дискурсе была не столько описательной, сколько нормативной. Эта нормативность проявлялась по-разному в зависимости от того, что бралось за идеальный образец и на чем делался акцент.

Во-первых, марксизм традиционно противопоставлял плановую социалистическую экономику «анархии капиталистического производства». Анархия производства объяснялась тем, что капиталисты строили производственные планы автономно, а приводила она к тому, что количество и состав конечной продукции оказывались «несбалансированными», возникали «диспропорции». При противопоставлении плановой экономики анархическому капиталистическому производству логически возникали сразу два нормативных аспекта. (а) При социализме предприятия не автономны, а действуют в соответствии командами, получаемыми сверху, а поэтому их действия согласованы в рамках единого плана (идеальная «командная экономика», используя термин Гроссмана). (б) Благодаря тому, что аллокация производственных ресурсов производится единым центральным субъектом, контролирующим эти ресурсы, результат в конченом счете оказывается сбалансированным (идеальная плановая/социалистическая экономика в терминах того же Гроссмана). Еще раз подчеркну, что оба эти представления были нормативными, то есть они описывали то, как оно в некотором смысле «должно быть». (Думаю, что отчасти эта двусоставность нормативной концепции «плановой социалистической экономики» отразилась и в сталинской формулировке пресловутого «закона планомерного, пропорционального развития социалистической экономики» – развитие не только планомерное, но и пропорциональное; не только пропорциональное, но и планомерное.)

Во-вторых, как помнят все, изучавшие марксистские дисциплины в советском вузе (прежде всего, историю КПСС и политэкономию), в тогдашнем идеологическом дискурсе присутствовало несколько разных нормативных образов плановой социалистической экономики. Один из них был связан с текстами Ленина, опубликованными в период коммунистического эксперимента 1917-1921 годов и непосредственно перед ним. Этот образ нашел отражение и в партийных документах того времени (впрочем, мало кто из нас тогда эти документы специально изучал). Второй образ ассоциировался уже с «великим переломом», первыми пятилетками, последующими институциональными решениями. Речь явно шла о разных образах и о разных нормативных идеалах, хотя в официальных учебных курсах это различие старались не выпячивать, а всячески замазывать. Но опять-таки, это были именно идеальные, нормативные «картинки», а не описание реального функционирования экономики.

Как мне сейчас представляется, появившиеся в позднесоветский период концепции, отрицающие или оспаривающие плановый характер советской экономики («экономика согласования», «административный рынок» и т.п.) направляли острие своей критикой в первую очередь против нормативных идеологизированных/идеализированных концепций (или «картин») советской экономики. Поскольку же в реальности таких «картин» было несколько, а мало кто хотел разбираться в их тонкостях, критика получалось довольно сумбурной, и она порождала еще более сумбурные ответы тех, кто считал советскую экономику «действительно плановой», а подобного рода критику – преувеличенной или направленной мимо цели.

Одна из задач этой серии заметок – распутать («дегомогенизировать») синкретическое представление о плановости советской экономики. Это разделение следует проводить как минимум по двум «осям».

• Ось 1 – разные аспекты фактической экономической жизни, которых по меньшей мере три: собственность/контроль/аллокация –– команды/согласования/торг –– способы балансирования продукции и факторов производства;
• Ось 2 – разные нормативные концепции/картины «плановой экономики» в разных видах дискурса: в первоначальных замыслах большевиков –– в советском ортодоксальном идеологическом дискурсе –– во внешних по отношению к СССР социалистических концепциях.

Всё это – разные «плановости» и разные «планомерности».

В ближайшем будущем я собираюсь продолжить анализ дискурса о «плановости» и «планомерности» в достаточно широком контексте.