"Экономические беседы" академика Ю.В. Яременко. Комментарий №2.

Второй комментарий этой серии тоже посвящен предисловию к книге. В нем пойдет речь о некоей риторической фигуре или риторическом штампе, который по-прежнему имеет самое широкое хождение в русскоязычном дискурсе. Напомню, что предисловие принадлежит перу С.А. Белановского, слова и идеи самого Ю.В. Яременко мы будем обсуждать далее в этой серии комментариев.

На с.15 Белановский пишет: «Деградация гражданского сектора экономики, раздавленного прессом гонки вооружений, пустеющее потребительское пространство, растущие явления социальной деградации – все это было настоящей душевной болью Ю.В. Яременко. Почему стала возможной такая самоубийственная политика? Ответ ученого звучал парадоксально: роковую роль сыграло ослабление централизующей роли партии или, говоря более абстрактно, дезинтеграция государства. Ведомственные структуры, бывшие составными частями единого государственного организма, в 60-е и 70-е годы автономизировались и стали преследовать собственные цели, форсированными темпами пожирая ресурсы страны. Наибольший вклад внесли в этот процесс сильные военные ведомства, хотя и прочие тоже не оставались в стороне. По мнению Ю.В. Яременко, централизованное государство рано или поздно одумалось бы и отказалось [бы] от проведения не имеющей перспектив политической линии. Исчезновение централизующей власти придало этому процессу неуправляемый и иррациональный характер». (Курсив мой. – Ю.К.)

Пока все понятно. Дезинтеграция государства крайне затрудняла проведение единым центром какой-либо целенаправленной политики.

Однако читаем на следующей странице: «Реформа, как видел ее ученый-экономист, должна была быть не рыночной, а структурной, плановой, осуществляемой с полным сохранением всех государственных рычагов управления экономикой».

Возникает естественный вопрос: если произошла дезинтеграция государства, «исчезла централизующая власть», то кто и как мог проводить «плановую реформу с полным сохранением всех государственных рычагов»? Ведь только что утверждалось, что таких «рычагов» оставалось не так уж много. Не была ли подобная идея реформы в тех реальных обстоятельствах не более чем благими пожеланиями?

Интересно, что сам автор предисловия видел или ощущал это противоречие. Поэтому мы читаем на с.15: «Выход из положения Ю.В. Яременко видел прежде всего в прекращении холодной войны или хотя бы ослаблении ее напряженности. Геополитические аспекты этой проблемы он не склонен был обсуждать, считая, что так или иначе надо выходить из игры. Вместе с тем он понимал, что рыхлое, ослабевшее государство не в состоянии сделать столь крутой политический поворот, и этот пункт рассуждений Юрия Васильевича придавал его построениям некую условность, которую он сам признавал. Речь, по сути, шла о проблеме политической власти, которую ученый решить не мог. Все же он говорил, что надо избегать фатализма, что, по его мнению, у страны был шанс пойти другим путем и именно поэтому ее не следовало [Кому не следовало? – Ю.К.] подталкивать власть к поспешным решениям».

Итак, получается, что Яременко (в описании Белановского) выдвигал некую программу реформ советской экономики, но не имел ответа на вопрос, как ее реализовать в условиях постепенной дезинтеграции государства и не считал себя вправе обсуждать этот вопрос. Иными словами, его «построения» не просто имели «некоторую условность», но и вовсе не содержали конкретных соображений о том, как их можно реализовать. Такие «построения» вроде бы следовало если и не считать утопией, но по меньшей мере отнести к «чисто теоретическим».

Разумеется, это суждение само по себе не может закрыть вопрос о том, существовал ли такой вариант развития исторических событий, при котором что-то вроде реформы по Яременко было бы реализовано – в конце концов, сама посылка о «дезинтеграции государства» в позднесоветский период может быть подвергнута критике. Речь идет лишь о том, что ее принятие делает утопичной идею «структурной и плановой» реформы.

Тем не менее, через несколько абзацев на с. 16 встречаем следующее суждение Белановского: «Реалист и глубокий знаток экономики, Ю.В. Яременко хорошо представлял себе цену, которую придется заплатить стране за проведение рыночных реформ. Разговоры об имманентной неэффективности плановой системы Юрий Васильевич считал неквалифицированной чепухой, а представления о быстром росте благосостояния в условиях рынка – маниловщиной, не переставая удивляться наивности верящих в это людей» (Курсив мой - Ю.К.).

Итак, человек, предлагающий «не рыночную, а структурную и плановую» реформу в условиях «дезинтеграции государства» — это «реалист», а те, кто предлагает другие варианты правительственной политики, не предполагающие восстановления «дезинтегрированного» советского государства с его плановой экономикой – это сторонники «маниловщины». Удивительно!

Напомню, что я пока что пишу не о взглядах самого академика Яременко (об этом речь пойдет позже), а о предисловии Белановского. И делаю я это не для того, чтобы просто покритиковать автора, а для того, чтобы обратить внимание на определенный риторический прием, которые тот использует. Этот прием к моменту выхода книги стал расхожим штампом и во много остается таковым до сих пор. В частности, как мы увидим далее, он активно используется в современных публикациях, посвящённых советской экономике, куда он перекочевал из экономической публицистики позднесоветского и постсоветского периода. (Примеры мы будем разбирать в этом блоге.)

Этот риторический прием заключается противопоставление «реализма» и «практики», с одной стороны, «идеализму» и «теории», с другой, причем первое одобряется, а второе осуждается. Чаще всего к такой аргументации прибегают сторонники государственного регулирования или плановой экономики против сторонников сколько-нибудь свободного рынка или дерегулирования. Например, рыночных реформаторов начала 90-х было принято обвинять в догматизме и стремлении навязать свои абстрактные теории (вариант: чуждые западные теории) живой экономической практике (вариант: своеобразной и ни на что не похожей русско-советской хозяйственной практике).

Поскольку я застал перестройку и рыночные реформы во вполне сознательном возрасте, то очень хорошо помню, что в последние годы существования СССР советскую экономическую практику было принято критиковать как раз за то, что она (якобы) находилась в плену у замшелых догм марксистской политэкономии. Старые догматики должны уйти со сцены, а им на смену должны прийти молодые энергичные практики со своими идеями, продиктованными живым экономическим и управленческим опытом – примерно так можно передать смысл одного из мощных течений в риторике перестроечного времени.

Дж.М. Кейнс в заключительной части своей Общей теории написал: «Идеи экономистов и политических мыслителей — и когда они правы, и когда ошибаются — имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад». «Радикальная экономическая реформа» второй половины 80-х и лежавшие в ее основе идеи – ускорение научно-технического прогресса путем массированных государственных капиталовложений, хозрасчет и хозяйственная самостоятельность социалистических предприятий и т.п. – могут служить прекрасной иллюстрацией этого наблюдения.

Либерализация цен и сопутствующие реформы, обычно называемые «радикальными рыночными», привели к риторическому кульбиту: теперь именно реформаторов стали обвинять в догматизме и оторванности от практики, а их критики начали усиленно принимать позу практиков «от сохи», прагматиков и «людей, не подверженных интеллектуальным влияниям».

Общий принцип этого уже вполне устоявшегося риторического приема в интеллектуальных дискуссиях крайне прост: если тебе нравятся чьи-то идеи, то называй этого человека практиком и прагматиком, а его оппонента – догматиком и теоретиком, оторванным от жизни. Стопроцентный успех гарантирован. По моим наблюдениям, немало людей довели владение этим приемом почти до автоматизма. На мой взгляд, приведенные цитаты из предисловия Белановского могут служить хорошей иллюстрацией.

На самом деле такое противопоставление «теории» (со знаком минус) «практике» (со знаком плюс) есть частный случай более общей интеллектуальной ловушки релятивизма – или, если угодно, интеллектуального соблазна, к релятивизму приводящего. Допустим, человек наблюдает явную неудачу некоей доминирующей теории или нормативной доктрины (как это было в позднем СССР). Можно сделать из этого вывод, что теория (доктрина) была ошибочна (неправильна) и попытаться построить или найти более адекватную теорию (доктрину). А можно сделать вывод (являющийся, кстати, типичной логической ошибкой), что проблема была в наличии теории (доктрины) как таковой, и попытаться исходить из «голой» практики, некритически трактуемого опыта, который, как считается, не искажен никакими теориями и догмами. Если человек на этом останавливается, не пытаясь отрефлексировать свои неявные теоретические (нормативные) посылки, на основе которых он на самом деле интерпретирует опыт, или построить новую достаточно абстрактную теорию (доктрину), то получается ровно то, что описал Кейнс.

Поскольку же, как я уже упомянул, риторический прием «теория против практики» – ходовой товар в обсуждении советской экономической системы и особенно перспектив ее реформирования на разных этапах, я счел необходимым сразу обсудить и проиллюстрировать его, чтобы избежать такого рода ловушек в будущем и «фильтровать» подобную риторику в изучаемых работа и источниках.